Жигмонд Мориц

В ШУРШАЩЕЙ, ШЕЛЕСТЯЩЕЙ ТАФТЕ

Дочка дрожала. Она с трудом произнесла:

- А вы, батюшка, этими речами тоже не больно-то великую родительскую любовь выказываете.

- Ах ты дрянь! Да как ты смеешь так говорить с отцом родным!

Рози, мертвенно бледная, ждала.

Старик встал, нахлобучил шляпу и двинулся к двери.

- Слышь ты! Каждый день будешь платить форинт за квартиру и форинт за харчи. Ладно, уж так и быть, пятьдесят пенгё за месяц, и чтобы не говорила: "Отец у меня басурман". А деньги - вперед! Да чтоб к тому времени, как я вернусь, мужу было письмо в Пешт отправлено. Потом еще руку мне поцелуешь за то, что я, жалеючи, много с тебя не запросил. Бессовестная! Прошлым летом больше сотни выложила чужим людям, с которыми даже словом перемолвиться не могла. За один месяц! А теперь за два жалеешь дать столько. Смотри не гневи меня, а то всю твою шуршащую, шелестящую тафту оборву...

Молоденькая беззащитная женщина отвела в сторону глаза и чуть не плача уставилась на цветастое покрывало кровати. Старик, тяжело ступая, вышел. Старуха на кухне так и обмерла, дети, словно напуганные цыплята, уткнулись в материнский фартук.

К тому времени, как старик вернулся с поля, письмо, обильно смоченное слезами, было уже написано, и молодушка поцеловала руку своего отца и повелителя.

А домик, крытый камышом и с аистом на крыше улыбался своими белыми стенами на жарком сверкающем солнце, словно счастье человеческое, словно сама доброта, словно последнее пристанище сказки.