Жигмонд Мориц

В ШУРШАЩЕЙ, ШЕЛЕСТЯЩЕЙ ТАФТЕ

Старик вдруг сердито обратился к дочке, которая сидела на табуретке, размечтавшись, охваченная воспоминаниями детства.

- Ты что же молчишь?

- А что мне говорить, отец? - спросила дочка, улыбаясь. Она была готова засмеяться, залепетать, хотя в душе у ней что-то дрогнуло.

- Что говорить? Про черта-дьявола! Про деньги!

- Про какие деньги? - спросила Рози, широко раскрыв глаза от удивления.

- А про то, сколько ты мне платить собираешься. Пора уж сказать!

- Платить? За что?

- А за то, что я содержу тебя здесь. Сколько дашь за месяц?

Рози побледнела, сердце у нее заколотилось.

- А сколько вы, отец, хотите?

Старик поднял глаза к низкому потолку, к матице.

- Что ж, много я с тебя не сдеру. Вижу, тебе здесь лучше, чем там, где прошлым летом была. Так плати хоть столько же.

Молодая женщина задрожала. Кровь прихлынула ей к сердцу. Она сидела молча.

- Ну говори же! - рассердился старик.

- Я думала, отец, вы рады, что я приехала.

- А я не рад, что ли?!. - выкрикнул старик. - Только ездить на себе я не позволю! Пештских дармоедов и проходимцев откармливать не стану! И не совестно тебе? Чужим, до которых тебе и дела нет, платить можешь, а отцу родному нет? Так-то вы теперь родителей почитаете?