Жигмонд Мориц

В ШУРШАЩЕЙ, ШЕЛЕСТЯЩЕЙ ТАФТЕ

- Не добрый и не злой. Просто человек. И что говорить,; мне тоже лучше, когда в моем дому живут не чужие, а родная дочь.

- До чего же у вас душа добрая, - не унималась старуха. Слезы хлынули у нее из глаз, заструились по морщинистому лицу.

И она тут же написала дочке ласковое письмо, чтобы, дескать, приезжала, и муж ее чтоб приезжал, и милые детки, и пусть не боятся старика, потому что он добрый человек...

Великое же наступило веселье, радость и счастье в уютной пештской квартирке на третьем этаже. За три месяца начались сборы к дедушке и бабушке. Бледное личико молодой женщины разрумянилось. Старший мальчик, сидя на коленях у отца, разучивал стишок ко дню рождения дедушки, который приходился как раз на время каникул. И оба малыша твердили: Тиса, Маломайя, аист, ива, мальва, кнут, жатва; они повторяли слова из детских считалочек, они овладевали ими, точно сказочными сокровищами.

Господин министерский счетовод загодя испросил даровой проездной билет, а так как отпуск ему полагался только в августе, то решено было, что жена с ребятишками уедет на месяц раньше.

Подъехали они в бричке с колокольчиками. Вся деревня высыпала поглазеть на Рози Керек и ее мужа. Господин счетовод был в котелке, Рози стала точь-в-точь такой, как все барыни. И откуда что берется, - но, видно, к барству привыкнуть нетрудно. Правда, она и прежде была плаксой, недотрогой. Да и то верно, что к барству привыкнуть легче, нежели к нищете.

Воскресенье прошло весело, радостно. Вечером муж-барии уехал обратно, чтобы вовремя поспеть на службу.

Рози не помнила себя от радости. Счастливая была, довольная, - в жизни для нее так не сияло солнце! И деревенька-то хорошенькая и домик до того славный, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Она вместе с детишками лежала на песке и от счастья готова была целовать порог родного дома.

Односельчане собрались подивиться на нее. "Ну и ну!" - послышались их удивленные возгласы, когда они увидели ее белые руки, бледное лицо, а пуще всего юбку из шуршащей, шелестящей тафты, о которой мать уже растрезвонила на всю деревню.

Во всем доме у одной лишь старухи сердце было не на месте. Она все боялась, чуяла недоброе - пугал ее чем-то старик. Каждый миг ждала она беды, ждала чего-то,страшного.

Три дня ждала и только на четвертый узнала, какое шило таилось в мешке.