Жигмонд Мориц

В ШУРШАЩЕЙ, ШЕЛЕСТЯЩЕЙ ТАФТЕ

- Домой хочется родненькой моей. - Сказала самое главное, и дальше уж пошло как по маслу. - Все плачет да поминает родной дом. И хорошо-то как дома и красиво. И как бы она дома поправилась, лишь бы еще раз у матери родной пожить. То-то было бы счастье. А дети! Они бы хоть по-нашему научились... Поесть бы им разок бабушкин паприкаш из курицы. Разок бы водицы из Тисы испить, побегать, покупаться, как доченька наша, когда маленькой была. Здоровья бы набрались ребятишки.

Старик молчал. Одна его рука лежала на столе, другая свесилась. Так и сидел он, словно вырезанный из темного дерева. И кто знает, что у него в душе творилось.

А старуха все плакалась да причитала, все старалась разжалобить мужа.

Вдруг старик глянул в окно и увидел, что у ворот остановилась телега с бурьяном. Он встал, не спеша опустил в карман жилетки давно погасшую трубку и заговорил. А старуха уже не чаяла от него слова добиться.

- В чем, говоришь, ходит дочка твоя? Какую она тряпку на себя нацепила? Как ты сказала?

- В тафте, - отвечала оторопевшая старуха и невольно повторила: - В шелковой тафте, в шуршащей, шелестящей тафтяной юбке, - и даже головой закивала в такт словам.

Ворота распахнулись, и телега въехала во двор. Старик пошел показать сыну, куда свалить бурьян.

Три дня подряд заводила старуха свою жалобную песенку. Потом не вытерпела, вскочила и, словно разозлившаяся индюшка, накинулась на мужа:

- Вы что, язык проглотили? Так может приехать ваша дочь или нет? Что мне ей отписать?

- А мне-то что? - флегматично произнес старик.

- Как так "что"?

- А как хочет! Ее дело! Мне все едино. Раз поехала в деревню под Пешт, может и сюда приехать.

- Батюшка, родимый! И до чего же вы добрый у меня человек! - обрадовалась старуха. - До чего же добрый!