Жигмонд Мориц

В ШУРШАЩЕЙ, ШЕЛЕСТЯЩЕЙ ТАФТЕ

- А вы радуйтесь, что замуж вышла. Еще и не то могло бы получиться. Могла бы тяжелая вернуться домой! С дитем! И его бы еще кормить пришлось.

- А разве это хуже? Всегда бы дома жила. Нашлось бы для нее место... На меня бы и работала. Обстирывала бы нас... Еще и деньги получала бы на ребенка.

Старуха кивала головой. Да, да. Что правда, то правда. Но ничего не поделаешь, на все воля божья.

- В чем она, говоришь, ходит сейчас? В чем? Как ты сказала?

- В тафте! - похвалилась старуха. - В шуршащей, шелестящей тафте. -Эти слова она проговорила ласково-ласково.

- Все тратит на себя! А мне какой от нее прок?

Старуха вдруг встревожилась. Эх, и до чего ж нескладно

взялась она за дело! Ведь от дочери она приехала с важным поручением. С просьбой. А теперь как начнешь?

- Не больно-то тратит, неоткуда ей, горемычной, взять...- запела старуха на другой лад. - Одно только это платье и есть у бедняжки. В Пеште ведь много денег надо. И за квартиру дорого берут. И хлеб, и соль, и мясо - все дорого. Огорода ведь нет, и в кладовке хоть шаром покати. Да еще бедняжке доктор велел в деревню ездить. Крови у ней нет! Бледная! Детишки всю ее высосали. И муж от работы прямо с ног валится. Ему тоже отдых нужен. Прошлым летом поехали они .в одну деревню под Пешт, так голубушка доченька моя ни слова не понимала, что тамошний народ говорит. Одно только знала - плати да плати. Господи Иисусе! Каждый день - один пенгё. За одну квартиру. А харчи? Форинт восемьдесят крайцаров пара цыплят, пять крайцаров яйцо. За месяц прожили больше ста форинтов.

Старик насторожился, как собака, почуявшая дичь.

- Ездила, значит, в деревню? - переспросил он.

- Ездила разок, а ей каждый год надо! Было бы на что! А то вот не на что. Жалованье маленькое, будто и нет его.

Старуха замолкла. Старик тоже молчал, Пришлось ей снова начинать:

- И сердце у ней, у голубушки моей, болит! Подождала немного. Старик молчит как пень. Старуха решила: к добру это, - и выложила все как есть.