Жигмонд Мориц

СВЕТАЕТ

Жужи говорила страстно. Душа ее была охвачена священным пламенем, она мечтала о каре и раскаянии.

Сильные плечи парня опустились. Его покорила сила фанатизма девушки. Он почувствовал, что не может противиться ей, и ему показалось, что так оно и положено. В его глазах нынешний проступок возвысился до преступления, а Ферке знал, что за преступление положена кара. И пусть она придет! И пусть она будет! Да, он станет батраком! И самым последним. Последним из последних. Отвращение к прежней жизни охватило его. И он уцепился за мечту со всей стихийной силой страсти, свойственной ему. Табунщик, не знавший никогда глагола веры, захотел искупить свою вину.

Каждый нерв у него задрожал, и он, точно загнанный жеребец, ждал, чтобы девушка потрепала его по шее, по преданной шее, подставленной ярму. Ферке чуял, что заслужил это. Но Жужи не шелохнулась. Ждала. А позже, страстным шепотом, задыхаясь, сказала:

- И каждое воскресенье будем ходить на святую мессу. Ферке еще пуще сгорбился. Со смирением нищего ослабил свои стальные мышцы.

- Как хочешь, Жужи.

Наступила тишина, мирная, успокоительная тишина.

Девушка невольно протянула руку. Положила мягкую ладонь на бессильно повисший железный кулак парня.

И какое-то горячее, но вместе с тем умиротворенное чувство охватило их обоих.

А в маленькое оконце, над дверью просочился розовый рассвет, живительное, благостное сияние чистой зари после страшной, убийственной, смертельной ночи.