Жигмонд Мориц

ЮДИТ И ЭСТЕР

Мы были бедные, беднее нищих. Да. и. бывает ли нужда тягостнее, чем у разорившихся бар?

Приютились мы в маленькой ниршегской деревушке, где нас терзал сладковатый запах акации, но даже тощих песков ни единой пяди нам не принадлежало. Только в памяти нашей жили еще тучные поля сурепки, стадо коров, табун коней да на высоком берегу Тисы, среди ракит, наш дом с колоннами.

Чтоб схоронить свой позор, мы забились в глухой уголок, но все-таки туда, где проживала родня. "Родственники - дело хорошее", - решил мой отец, потому что сам любил людей и относился к ним душевно.

А ведь родня, родственники, - это сущее проклятье.

Наш родственник жил в самом большом доме посредине села. Дом его стоял надувшись, растопырив саманные столбы, и пялился на людей крохотными оконцами. Куда ему было до нашей барской усадьбы! И все-таки как давил он нас своей надменностью, кичливостью!

Наш родственник, дядя Винце, человек с огромным двойным подбородком, крепкими кулаками и мохнатыми бровями, хотя и происходил из того же рода Соби-Кертесов, что и мы, однако норовил сделать нас своими батраками. Он сердился за то, что отец мой был не чета ему, за то, что у него самого прадед был крестьянином, а наша ветвь до последнего времени держалась устоев барской жизни. Правда, сейчас она, как бывает с перезрелой грушей, упала и смешалась с грязью.

А о женщинах и говорить нечего. Мою мать звали Юдит, Она происходила из рода Шимонкаи. Бабушка ее была баронессой, и вся родня вращалась среди людей, у которых на гербах красовались короны с семью зубцами. Женой дяди Винце, Винце Соби-Кертеса, была Эстер Читке. Отец её служил в свое время старшим табунщиком на Алфельде и, как говорили, погиб от руки жандарма.