Жигмонд Мориц

ЗОЛОТЫЕ СТАРИКИ

- Сидите, сидите, кумушка-душенька, - сказал его преподобие, - будь оно неладно это кресло, что само не хочет двигаться.

- Не хочет, куманек, не хочет, - улыбаясь, ответила старуха. - А ведь ноги у него не ломит, как у меня.

- Как же не ломит, - перебила одна из "молодушек", - когда и за них уже сверляк взялся.

- Да, вам, молодым, легко, - лукаво заговорил священник. - Вот моя жена тоже никак в толк не возьмет, что такое семьдесят пять лет. Ну, да не беда, были когда-то и мы рысаками. Тогда еще древоточцы не подъедали под нами стулья, верно, кумушка?

Все рассмеялись. Добродушно, тихо. Таким смехом отвечают обычно на ласковое подтрунивание.

- Но что же я принес вам, красавица моя? - снова заговорил священник, положив на кровать свою шляпу с траурной лентой. Траурная лента, бог ее знает, почему, но так и не сходит со шляпы стариков... Видно, молодежь нынче пошла никудышная, все помирает да помирает...

Дряхлая, беззубая старуха с впавшими глазами и дрожащими руками посмотрела на гостя с детским любопытством: мол, что же такое он принес?

- Где уж мне угадывать теперь, - пробормотала она чуть погодя, словно желая сказать, что и в этом годы виноваты. Вот так-то тщеславны женщины и на старости лет!

- А мы даром не даем. Угадать надо, кумушка-душенька.

- Не отгадчица я... Да и никогда не была. Священник подмигнул:

- Знаем! Про то, что было, все знаем... Ну, вот что я принес. У жены стащил. И попадет же мне, когда вернусь! Да не беда, за тридцать пять лет спина моя привыкла.

Все рассмеялись, а старик, подмигивая и балагуря, вытащил из кармана пакетик и развернул его: на бумаге лежала превосходно зажаренная рыба.

Старуха не могла прийти в себя от изумления. Ведь по нынешним временам рыба - большая редкость. Ее уже лет десять как не возят возами из Тюкоды, потому что на Ечедском болоте кукурузу разводят, а не вьюнов. Тем более редкость такая большая, да не костистая, да чудесно зажаренная рыба. И уж совсем редкость ее в подарок получить.

Передав рыбу в руки "красавице", старик опустился в старое, тоже изъеденное жуком кресло. В комнате топилась огромная печь, распространяя приятное тепло и уют.

Священник вынул трубку из кармана, набил табаком, закурил, помял пальцем ниршегский самосад и, часто попыхивая, стал выпускать дым. А старуха дрожащими руками разняла рыбу на кусочки и стала есть ее с превеликим удовольствием, хотя и без особого аппетита.